Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

(3) "Дышалось легко, творилось вольготно.

С большим подъемом проводя операции по смене машин (несмышленым был — увлекался), квартир (отличной на прекрасную, прекрасной на сказочную), дач (тут, увы, пока что дощатой на бревенчатую в два этажа), я лихорадочно и весьма циничными способами (работенка велась наитопорнейше) набивал кубышку… сберкнижками (даже торговался, если считал, что со мной жадничают. Фи!), ибо возникла радужная идея, требовавшая, однако, для своей реализации солидного оборотного капитала. Ну а пока шел процесс первичного накопления, параллельно с ним сколачивался капитал совсем иного рода, но отнюдь не менее важный. Слыть среди дружков-пузанков ловким доставалой и славным малым — мало. Для задуманного предприятия мне нужна была устойчивая репутация делового человека. Экономически грамотного, масштабного, надежного, с которым неосязаемые джентльменские контракты подписываются спокойно. Пришлось демонстрировать ушлой публике умение «замыкать окружности». Рисовал круги разных диаметров, посложнее, попроще, но, бог миловал, всегда замыкал. Нехитрым-то это занятие представляется только со стороны, а засучи рукава да примись за него — ту еще поленницу нарубишь. Выручи, поди-ка, химзавод, у которого мощности стопорятся — поставщик, как водится, с сырьем надул. Ввязываюсь. Ради идеи, о которой пока не распространяюсь («На кой черт тебе эта бредовая канитель?» — «Не могу видеть, как страдает государственный интерес!»). Звоню на грузовую пристань, уламываю отставного капитана отдать заводу, заимообразно, ту транзитную баржу с нужным как раз сырьем, о которой, будучи у меня вечор, он случайно обмолвился. Но личных отношений здесь недостаточно, дело-то не личное, поэтому, исходя опять-таки из полученной от него информации, сулю капитану гравий, который он никак не может достать, чтобы расширять пристань. Сдается. Соединясь с тридевятым царством — карьером, вытряхиваю из них гравий в обмен на колонну самосвалов: горит план по вывозке из-за нехватки машин. Отлавливаю «летучего голландца» — завгара, этого хама: «Дам пять бортов, если пробьешь нам три квартиры». В неделю выхлопатываю две за выездом («А мне две и нужно было, ха!»), но у моей квартирной помощницы — свекровь-язвенница, нужна путевка в санаторий. Ну, это чуть легче. Излагаю ситуацию директору химзавода, и через четверть часа звонок из завкома: «Есть горящая! Правда, в кардиологический. Умоляю, возьмите!» Ладно, сойдет, берем… Уф! Наконец-то круг замкнулся и всем без исключения хорошо. И у меня в том круге прочные связи. Как и в пятом, и в десятом, и… Сомневающихся больше нет — Бельчук может все. Устроить, достать, организовать…"

https://www.litmir.me/br/?b=571637&p=4

"Нам на заводе нужны шимпанзе, а не фантазеры.

И еще один совет. Не заводите речь о ваших интеллектуальных данных, тут есть кому думать за вас, приятель. Запомните это.
Он правильно сделал, что предупредил меня. Лучше было заранее познакомиться со здешними порядками. Глупостей у меня в активе и так уже было лет на десять вперед. Я решил вести себя впредь как послушный работяга. Едва мы оделись, нас, оробевших, разделили на колонны по одному и партиями повели к зданию, откуда несся оглушительный грохот машин. Гигантская постройка дрожала, мы -- тоже, сотрясаемые от пяток до ушей мелкими толчками, потому что здесь вибрировало все -- стекла, пол, металл. От этого ты сам со всеми потрохами поневоле превращаешься в машину, потому что неистовый грохот вгрызается внутрь тебя, стискивает тебе голову, вывертывает кишки и вновь поднимается вверх, к глазам, мелкими, торопливыми, безостановочными, несчетными толчками. То и дело по дороге от нашей вереницы кто-нибудь отделялся. Расставаясь с уходящими, мы улыбались, как будто все происходящее вокруг нам очень нравится. Около каждой машины оставалось по нескольку человек.
Мы все-таки старались оказывать внутреннее сопротивление: нелегко ведь отказываться от собственной сущности. Вот бы все остановить, но это невозможно -- этому не предвиделось конца. Необъятная коробка со сталью словно угодила в катастрофу, и нас, машины, землю вертело вместе с ней. Всех вместе! Тысячи шестерен и прессов, никогда не опускающихся одновременно, бились друг о друга со стуком, подчас настолько сильным, что вокруг на мгновение возникала даже некая одуряющая тишина.
Вагонетка, груженная какими-то железками, сторожно пробирается между машинами. Посторонись! Дорогу! Дайте этой истеричке сделать очередной рывок. Хоп! И вот уже дребезжащая маньячка прыгает дальше меж приводных ремней и маховиков, везя людям очередную пайку рабства.
Вас мутит от склоненных над машинами рабочих, которые всячески обихаживают их, стягивая разнокалиберными болтами, и которым даже не приходит в голову раз навсегда покончить со всем этим -- с вонью машинного масла, с паром, изнутри, через горло, выжигающим барабанные перепонки и что там еще есть в ушах. Голову они склоняют не от стыда. Они просто покоряются шуму, как покоряются войне, и плетутся к машинам с теми двумя-тремя мыслишками, которые еще трепыхаются у них под черепной коробкой. Конец! Куда ни глянь, за что ни схватись, все вокруг жестко. А то, что еще живет в памяти, тоже твердеет, как железо, и мысль утрачивает всякий вкус к этому.
Ты враз ощущаешь себя стариком.
Надо уничтожить жизнь вовне, превратить и ее в сталь, в нечто полезное. Это потому, что мы мало любим ее такой, как она есть. Надо сделать из нее что-то незыблемое -- таково Правило
".

ИСТОЧНИК: http://www.lib.ru/INPROZ/SELIN/kraj_nochi.txt_with-big-pictures.html

«Гремели краны, пилорамы стоящих поодаль цехов, цепи, машины. Над всем висел гвалт и грохот.

Поэтому кричали изо всех сил, пытаясь за несколько минут сказать друг другу как можно больше. Но половина слов гасла и тонула в окружающих звуках, а риск быть уличенными в переговорах с заключенными возрастал с каждой минутой. Можно было остаться без свидания.
—Уходи, уходи, а то сейчас менты прибегут! — крикнул напоследок Толя и спрыгнул с вагона.
Его консультации оказались очень своевременными и полезными. Именно деньги на свидание Маша и собиралась пронести. Дружище юности Толя Щуров, узнав, что она поедет ко мне, принес двести рублей с просьбой «подогреть старого друга». В способе нелегальной передачи этой немалой по тем временам суммы их обоюдная фантазия дальше комнатных тапок не пошла.
—Под стельки засунуть и заклеить, — уверенно посоветовал никогда не сидевший Щуров. На том и порешили.
Тщательней всего в вещах приехавших досматривается обувь. Первыми отрываются стельки. Люди, годами работающие на «шмоне», ежедневно перетряхивающие десятки, сотни килограммов тряпья и продуктов, чуют деньги, письма, «малявы» даже не на ощупь — по глазам. Это в моих глазах, повидавших немало этапов, пересылок, шмонов и облав, ничего не углядеть. Но в ее, наивных и печальных...
Инструкции Толи Собинова Машенька выполнила в точности. И поэтому, когда на «шмоне» с треском разодрали тапки, она имела полное основание смотреть на шмонающих победоносно. А я получил эти 200 рэ — через несколько дней ко мне на бирже подошел незнакомый вольнонаемный и незаметно сунул в карман телогрейки плотно скрученные бумажки.
— Здесь — пятьдесят. Буду заносить частями. Приду через неделю, — сказал он и, не оборачиваясь, удалился.
Собрав в сумку распечатанные консервные банки, переломанные сигареты, порезанные на части конфеты, колбасу и тапки с отодранными стельками, Маша, наконец, вошла в «Дом свиданий». Именно так он здесь назывался.
Однако он не вызывал в лагере такой улыбки, как его вольный и дальний родич. И если там были «нумера», то в этом — «комнаты личного свидания». Кухня, правда, была общей. И все же назвать его «домом» можно было с большой натяжкой.
Это был двухэтажный, вонючий, кишащий крысами барак, с окнами, слепо смотрящими в высоченный забор. Первый этаж занимали кабинеты досмотра, подсобные помещения, охрана и собачья лежанка.
Второй был отведен под комнаты свиданий. Здесь же находился сортир индивидуально-общего пользования, дырки этак на четыре, оповещающий о своем существовании не столько указательными знаками, сколько содержимым ямы. Поэтому слоняющихся по коридору не было. Все сидели по норам, плотно захлопнув двери.

Крыс бы давно переловили сами родственники и зэки, да мышеловки и крысоловки проносить запрещали. А руками и ногами получалось неэффективно. Поэтому нет-нет да и раздавался из-за двери женский визг: «Мама-а... Она здесь сидит!» Или мужской вопль: «А-а-а, ебаные крысы!.. Козлячьи ментовские рожи!..».
А дальше стук, топот, лязг кочерги или грохот запущенной вдогонку казенной кастрюли.
Я вошел в комнату, отворив дверь без стука. Маша сидела на кровати и вытаскивала из сумки содержимое, укладывая рядом с собой. На мне шапка-ушанка на искусственном меху, как из далекого детства. Тапки-оборванцы, черный мелюстиновый костюм... В общем, моя новая одежда.
Она бросила что-то из тряпья на пол, опрокинула сумку, вспорхнула и повисла у меня на шее. Повисла и тихо заплакала. Я так и стоял: в телогрейке, в сапогах, с висящей ею. Потом поставил на пол, и мы еще какой-то миг цепенели, крепко обнявшись. Это была, наверное, самая радостная и самая больная для меня минута за последние два года. Мне было так жаль ее, маленькую, хрупкую и совершенно не изменившуюся. Я вдруг остро ощутил не эту минуту встречи, а миг расставания, который неминуемо настигнет нас через три дня. Три дня... Как это много. Как это много по лагерным меркам. Вечность... И как мало и скоротечно по меркам души. Это нельзя назвать — «свиданием». Это было воссоединением чего-то разорванного в клочья, чего соединить уж никто и не чаял. Снятым на кинопленку полетом хрустальной вазы, упавшей со стола и разлетевшейся от удара вдребезги. А потом прокрученным в замедленном изображении назад. Вот они, осколки, собираются, стягиваются по полу, льнут друг к другу и снова становятся вазой. В нее вперед ногами вползают цветы, верхом на водяных шарах. Отталкиваются от пола и летят вверх на стол. Встают в рост и замирают... Они снова — цветы в вазе. А через три дня пленка рванет вперед. Но это будет через три дня. А сегодня волшебный кинопроектор времени завертелся в обратную сторону, разогнался, визжа всеми шестеренками. И вдруг заклинил и встал как вкопанный. Включился свет, пленка замерла на самом первом кадре.
В каждую из этих трех ночей, просыпаясь и вспоминая все, что рассказывала мне днем она, я выкладывал из месива двух минувших лет дьявольскую мозаику известных нам по-разному одних и тех же событий. Она тихо и счастливо спала, забившись мне под мышку, а я, боясь спугнуть ее сон, прокручивал все с первого дня разлуки. С ней, с Игорем и Наташкой, с матерью, с друзьями, с волей... Как кино — то в красках, то в черно-белом цвете. То истошно кричащее, то оглушительно немое. То забредающее в сон, то выныривающее в явь.
Злое кино показывало, как это было.

ИСТОЧНИК: Новиков А.В. Записки уголовного барда. М., 2012. Стр. 216-219.

26.32 КБ